ГЕОПОЛИТИЧЕСКАЯ БОРЬБА В ВОСТОЧНО-АЗИАТСКОМ РЕГИОНЕ В КОНЦЕ XIX ВЕКА

Максим Васильев

В статье рассматривается сложное геополитическое противостояние Российской империи и западных держав в Восточноазиатском регионе в XIX веке. На конкретных примерах сравниваются модели воздействия России и Запада на такие страны как Китай и Японию, которые являлись заложниками борьбы мировых держав. Автор доказывает, что политика англосаксов в этом регионе была направлен не только на установление колониальной экспансии, но и на сдерживание России и недопущение нашей державы к выходу в восточные моря.

После того как отгремели многочисленные сражения наполеоновских войн, и в Европе установился мир и спокойствие, глобальное противостояние мировых держав вступило в новую фазу. Серьезное усиление России в европейской дипломатии, её территориальное увеличение и экономическое развитие серьезно беспокоили наших главных конкурентов – англичан. Весь последующий век тонкая и часто эффективная политика англосаксов была направлена на сдерживание России и недопущение сухопутной державы к выходу в моря. Для этого использовались два излюбленных метода западной политики – подталкивание к войнам с Россией других государств и стимулирование внутреннего социального взрыва в нашей стране. Череда русско-турецких и русско-иранских войн XIX века есть ничто иное, как результат противостояния наших держав. Если мы внимательно изучим историю этих военных конфликтов, разберемся в хитросплетениях дипломатии, то всегда сможем найти следы английского влияния. Крайне редко англосаксы вступают в большую борьбу, жертвуя своими войсками или флотом, их излюбленный способ воздействия это тайная дипломатия и финансовое воздействие на правительства других стран. Война чужими руками, создание точек напряженности и управляемого хаоса – вот оружие западной политики. И нужно признаться, в этом Великобритания преуспела, продемонстрировав всему миру, что такой циничный и жестокий метод может раз за разом приносить свои плоды.

Во второй половине XIX столетия противоречия России и Англии наметились в трех направлениях. Первое – желание России усилиться на Балканах и Закавказье, взяв под свой контроль стратегически важные проливы Босфор и Дарданеллы, что позволило бы нам не только контролировать регион, но и иметь возможность оперативного выхода Черноморского флота в Средиземное море. Для сдерживания нашей страны использовались Турция и Иран, а также горские народы Кавказа, активно воюющие с русскими войсками английским оружием. Второе – усиление России в Средней Азии, покорение Хивинского, Кокандского и Бухарского ханств и выход к границам Афганистана. Российская империя успела обойти Великобританию и первой взять под свой контроль эти территории. В противном бы случае, Средняя Азия превратилась бы в колонию англичан и была бы экономически разоряема ими. Третья зона противоречий связана с территориями Восточной Азии.

Со второй половины XIX века внимания целого ряда держав было приковано к Китаю – огромной стране, богатой природными ресурсами, но потерявшей былую мощь и силу.

Китай переживал сложные времена, и во многом был вынужден подчиняться воли англичан. Вторая опиумная война 1856 – 1860 годов имела две главных цели англичан: сделать Китай полуколонией и мировой торговой площадкой, а также вытеснить Россию из этого региона. Так, еще в 1854 году иностранные державы потребовали от китайского руководства пересмотреть Нанкинский договор с Россией и изменить границы. После того как Китай отказался это сделать, военная агрессия Запада была неизбежна. Поводом для начала войны стал арест властями Гуанчжоу британского судна «Эрроу», которое было заподозрено в контрабанде и транспортировке наркотиков. Совсем скоро войну Китаю объявила Франция. Предлогом стало убийство французского миссионера в провинции Гуанси. Объединенная эскадра англичан и французов достаточно легко разгромила китайский форт Даго в 1858 году и практически безнаказанно высаживала свои десанты на территории Китая. На первом этапе боевых действий против китайцев действовали и военные корабли США. Слабо вооруженная китайская армия была просто не в состоянии дать отпор мощнейшим державам мира. Единственной страной, относительно дружественно настроенной по отношению к Китаю была Российская империя. Не смотря на то, что Россия также преследовала свои цели в этом регионе, российская дипломатия предлагала Китаю равноправный диалог, не основанный на диктате военной силы. В сложившихся обстоятельствах в 1858 году русские дипломаты убедили руководство Циньской империи заключить Айгунский договор, по которому Россия получала право на левый берег Амура и контроль над Уссурийским краем. Но сам по себе Айгунский договор мало что давал России, необходимо было утвердиться на этих территориях и удержать их. Именно в этих целях в 1859 году генерал-губернатор Восточной Сибири Н.Н. Муравьев-Амурский, обходя на корабле берега залива Петра Великого, обратил особое внимание на хорошо укрытую бухту и приказал основать на её берегах пост, который назвал Владивостоком. А 20 июня 1860 года сорок солдат третьей роты 4-го Восточносибирского линейного батальона под командованием капитан-лейтенант А.К. Шефнер и прапорщика Н.В. Комарова разбили в удобном месте палаточный городок где был поднят русский трехцветный флаг. Через месяц после первой высадки на берег в бухту Золотой Рог пришел винтовой корвет «Гридень» под командованием капитан-лейтенанта Г.Х. Эгершельда. Корвету была поставлена задача нести охрану поста Владивосток и обеспечивать гарнизон необходимыми припасамиi.

Важнейшую роль в усилении России в Дальневосточном регионе сыграл Н.Н. Муравьев-Амурский. Именно этот исторический деятель одним из первых понял стратегическое значение дальневосточных территорий, за которые разворачивалась большая борьба во второй половине XIX века. Так, 25 июля 1859 года он сообщал в Иркутск генерал-майору Михаилу Корсакову следующее: «Бухту Посьета мы отмежёвываем себе и границу проводим до устьев Тюмень-Улы, которая составляет границу Кореи с Китаем. Не хотелось бы захватывать лишнего, но, оказывается, необходимо: в бухте Посьета есть такая прекрасная гавань, что англичане непременно бы её захватили при первом разрыве с Китаем… При устье реки Суй-Фуна, немного северо-восточнее бухты Посьета, множество прекрасных заливов. Вообще всё это пространство морского берега, от Посьета до Поворотного мыса, вёрст на 200, изобилует прекрасными заливами и гаванями, столь привлекательными для морской державы, что англичане (если бы это оставалось китайским) всё захватили бы, тем более что в 1855 году они все эти места видели, описали и даже карты издали»ii. Именно это обстоятельство заставляло Россию проявить максимум усилий, как в военном, так и дипломатическом плане. Именно Муравьев-Амурский будет автором идей строительства Транссибирской железнодорожной магистрали и создания Тихоокеанского флота. Все эти идеи реализуются в среднесрочной перспективе.

Но в 1859 году проблема пребывания России на этих приграничных территориях усугублялась еще и тем, что китайцы достаточно долго отказывались ратифицировать Айгунский договор, что порождало множество споров и трудностей в вопросе разграничения территорий. Направленный в Пекин для подписания окончательных договоренностей о границе, граф И.П. Игнатьев, натолкнулся на мощный протест со стороны китайских дипломатов. Китайской стороной было заявлено, что Айгунский договор был самовольной ошибкой чиновников, которые уже наказаны императором, а сам документ не имеет никакой юридической силы. Переговоры зашли в тупик, в результате чего русскому посланнику пришлось тайно покинуть Пекин и примкнуть к англо-французской делегации. В это время западные союзники продолжали делить Китай.

В 1860 году англо-французские войска встретились в Гонконге и высадились в Бэйтане, затем союзные войска заняли Тяньцзинь, был разграблен Летний императорский дворец Юаньминъюань. Этот дворец был настоящей сокровищницей, в которой маньчжурские богдыханы собрали ценности и произведения искусства всех императорских династий Китая. Союзники тут же сочли дворец своим военным трофеем и начали его грабёж. Поначалу экспроприацию проводили централизованно, чтобы разделить ценности поровну между Англией и Францией. Однако в дальнейшем европейские солдаты и офицеры приступили к грабежу ценностей «самостоятельно». Объём и стоимость похищенных ценностей не поддаются учётуiii. Пекину также угрожала участь разорения, ставился вопрос о сохранении правящей династии. Именно в этих условиях проявился талант И.П. Игнатьева. Подходя к Пекину, русский посланник всячески стремился защитить местное население от бесчинств французов и англичан. И чем сильнее было мародерство союзников, тем больше симпатии китайцев склонялись на русскую сторону. Именно русский посол уговорил европейских интервентов не уничтожать династию и защитил Пекин от разграбления, выступив посредником в переговорах. Китайцы, в свою очередь, попросили графа И.П. Игнатьева смягчить притязания европейцев, которые требовали немедленной выплаты за погибших, наказания виновных, уничтожения до основания Летнего дворца. Игнатьев обещал содействие по девяти пунктам из 10. И гарантировал полную безопасность китайским дипломатам при подписании всех договоров. Все данные обещания русский посол в дальнейшем исполнил. Вторая опиумная война и агрессия европейских коалиционных войск заставила китайское правительство уступить воле Запада. 12 и 13 октября 1860 года в Пекине князем Гуном были подписаны трактаты с англичанами и французами. В соответствии с Тяньцзинским договором Англия, Франция и США получали свободное право торговли по всему Китаю, в Пекине открывались иностранные миссии, а сами миссионеры получали практически неограниченные права, снижались пошлины для иностранных торговцев и легализовалась опиумная торговля. Под управление Англии отходила южная часть Цзюлунского полуостроваiv. Когда европейцы покидали Пекин, началась секретная часть русско-китайских переговоров. Китайская сторона в сложившихся обстоятельствах и в знак благодарности русскому послу за спасенный Пекин согласились принять русские требования. В окончательном варианте Пекинского трактата от 2 ноября 1860 года подтверждался Айгунский и Тянцзинский договора и устанавливалась новая пограничная линия от устья Уссури до реки Ту-мынь-дзян на границе с Кореей. Также, оговаривались равные и свободные торговые отношения между государствами. Чуть позже, весной 1861 года, была согласована карта разграничения территорийv. Н.Н. Муравьев-Амурский писал министру иностранных дел России князю А.М. Горчакову следующее: «Все сомнения рассеяны, теперь мы законно обладаем и прекрасным Уссурийским краем, и южными портами, и приобрели право сухопутной торговли из Кяхты, и учреждения консульств в Урге и Кашгаре. Все это без пролития крови, одним уменьем, настойчивостью и самопожертвованием нашего посланника, а дружба с Китаем не только не нарушена, но скреплена более прежнего. Игнатьев превзошел все наши ожидания…»vi.

Пекинский трактат, подписанный в тайне от наших «западных партнеров» был одним из колоссальных успехов русской геополитики и большой неожиданностью для англичан.

Усиление России в Китае и установление контроля над Японским морем существенно нарушило планы Великобритании и Франции. Известно, что захватывая китайские территории, англичане планировали зимой 1860 года высадить десанты для занятия пролива Посьет, который находится вблизи Владивостока. Как показала история опасения и прогнозы Н.Н. Муравьева-Амурского были совершенно справедливы. Россия смогла опередить англичан всего на пару месяцев. 2 октября 1860 года к берегам Китая подошла сводная русская эскадра из Средиземного моря, взяв под охрану новые русские земли и прикрыв Владивостокvii. В такой ситуации англичане сразу отказались от идеи с морским десантом. Борьба за влияние в регионе мировых держав вступила в новую фазу. Поняв, что побережье Японского моря для Англии потеряно, наши «западные партнеры» сконцентрировали свои усилия на создании среднесрочных и долгосрочных проблем для России на её границах. Попыткой реванша за Пекинский договор стало масштабное восстание националистов в Польше 1863 года. Эмигрантские польские организации, которые базировались в Лондоне и Париже подняли антирусский мятеж, который начался с резни спящих русских солдат. Требования мятежников были традиционны – территориальный распад России, отделение от нее стратегически важных территорий, имеющих удобный выход в моря. Лозунг поляков о восстановлении своего государства «От моря до моря» подразумевал отделение от России Белоруссии, Украины и части балтийского побережья. В результате подавления восстания русские войска потеряли 4500 человек, поляки около 30 тысяч. Такая война на уничтожение была выгодна только нашим геополитическим конкурентам, так как отвлекала Россию от других задач, истощала её ресурсы и давала возможность оказывать дипломатическое давление. Более того, Англия и Франция поддерживали повстанцев ложными обещаниями, давая им надежду на иностранное вмешательство в конфликт, по примеру Крымской кампании. Технология «управляемого хаоса», так активно применяемая в наши дни, закладывалась и оттачивалась еще два столетия назад. Правительство Франции, Англии и Австро-Венгрии сразу же в ультимативной форме потребовали уступок польским повстанцам, что являлось грубым вмешательством во внутренние дела нашей страны. Более того, английские и французские представители обратились ко всем европейским державам с приглашением принять участие в давлении на Россию по польскому вопросу. Французский министр иностранных дел писал по этому поводу: «Дипломатическое вмешательство всех кабинетов оправдывается само собой в деле общеевропейского интереса, и они не могут сомневаться в спасительном во всех отношениях влиянии единодушной манифестации Европы»viii. Однако не все державы откликнулись на этот призыв. Например, Швейцария и Бельгия уклонились от участия в манифестации, а в Берлине заявили английскому посланнику, что согласие на его предложение поставило бы его в противоречие с самим собой. Дипломатическое давление на Россию не привело к ожидаемым результатам, восстание было подавлено, а русское правительство не уступило. К этому времени окончательно было покончено и с религиозным радикализмом на Кавказе. В этой ситуации Запад измелил тактику давления. Теперь за основу был взят политический террор и подготовка революции в России руками народниковix.

Расшатывать ситуацию внутри Российской империи силами народников удавалось лишь до прихода к власти императора Александра III, который достаточно эффективно и быстро сумел стабилизировать ситуацию и покончить с политическим терроризмом. Запад потерял на время возможность использовать эти рычаги воздействия на русское правительство, а сама Россия получила возможность существенно усилиться в Восточноазиатском регионе. При Александре III русско-китайские отношения вышли на новый уровень. В 1881 году в был подписан договор «Об урегулировании пограничных вопросов» по которому был решен ключевой вопрос о передаче Китаю Кашгарской провинции (западный Китай, Синьцзян). Суть проблемы заключалась в том, что в 1876 – 1877 годах в результате восстания местных мусульман в Кашгарской провинции была свергнута китайская власть. Повстанцы провозгласили образование независимого исламского государства Йеттишаар. В этой ситуации Китай обратился с просьбой о помощи к России на основании чего были введены русские войска в Кашгарскую провинцию, а силы повстанцев разгромлены. В 1881 году, согласно Петербургскому договору, Россия вывела войска из Кашгарской провинции, вновь передав её Китаю. Помимо решения вышеизложенного вопроса, была окончательно определена российско-китайская граница в районе реки Черный Иртышx. Сторонником сближения с Китаем был и министр финансов России С.Ю. Витте. Так по его инициативе в 1895 году был учрежден Русско-Китайский банк, а в следующем году заключен Договор «О союзе и постройке Китайско-Восточной железной дороги» (КВЖД). Статья 1 договора предусматривала военный союз, который должен был вступить в силу в случае нападения Японии на Россию, Китай или Кореюxi. Также, этот договор предусматривал строительство железнодорожной ветки «Чита – Харбин – Владивосток». Данная ветка имела большое значение для двух стран как в военно-стратегическом, так и в экономическом плане. Главным успехом России тихоокеанском регионе стало подписание «Русско-китайской конвенции о Ляодунском полуострове» в 1898 году, в результате чего Россия получила в аренду на 25 лет Порт-Артур и его торгового соседа порт Дальний. Отдельно оговаривалось, что Порт-Артур будет открыт только для русских и китайских кораблей. С одной стороны это открыло дорогу русскому флоту к берегам Желтого моря, с другой, приобретение Порт-Артура стало отправной точкой будущей войны России с Японией. Важно отметить, что именно японцы, оказывая военное давление на Китай, рассчитывали получить в аренду этот порт и разместить в нем свои военные корабли. Державы моря не могли смириться с таким усилением России, приобретающей возможность такого оперативного использования своего Тихоокеанского флота. Классическое противостояние моря и суши продолжалось.

Если стимулирование национального вооруженного сопротивления и терроризма в России было ближайшей ответной реакцией Запада на упрочнение позиций России в Средней и Восточной Азии, то в долгосрочной перспективе для ослабления нашей страны на Дальневосточных рубежах стала планомерная подготовка другого государства для войны с нами. И такой страной, которая стала послушной марионеткой Запада в большом геополитическом противостоянии, была Япония.

Но прежде чем эта страна станет ударным кулаком Запада в Тихоокеанском регионе, нужно было сломить национальное сопротивление японцев, открыть границы этой страны, сменить правителя и загнать государство в долговую зависимость. Для достижения своих целей западным державам понадобилось около сорока лет.

В 1860 году в Японии возникли массовые антиевропейские восстания, которые привели к изгнанию иностранцев. Самураи убили представителя английского консула, затем был убит представитель американского консульства, затем английский купец, были обстреляны иностранные суда. Так как главное острие  национального движения было направлено против Англии, английское правительство взяло на себя инициативу карательной операции. Начались военные действия против Японии. Англичане обстреляли столицу княжества Сацума – город Кагосим а в мае 1864 года объеденная эскадра Англии, США, Франции и Голландии регулярно обстреливали побережье княжества Тёсю. Через два года такого силового давления на Японию, была заключена новая конвенция о импортных тарифах, которая усугубила экономическое положение в Японии. А с 1868 года западные державы всемерно поддержали 15-летнего императора Мейдзи, правление и реформы которого кардинально изменят страну и войдут в историю под названием «Революция Мейдзи». За несколько десятилетий Япония сумела создать и перевооружить новую армию, по европейскому образцу, построить современный флот, развить свою экономику. Только за период с 1868 по 1885 годы в Японии было введено в строй около 1300 промышленных предприятий. Всех этих успехов новое японское правительство смогло добиться только благодаря огромным американским и английским кредитам, выделяемым на развитие этой страны. Также европейские державы активно делились с японскими партнерами новейшими технологиями и военными инструкторами. К 1870-м годам японскими войсками фактически командовали американские советники. Практически весь броненосный флот Японии к началу ХХ века был построен на верфях Англии, на верфях Англии и США строились крейсера и миноносцы. Японскую армию учили немецкие и американские инструкторы. Любопытен и тот факт, что финансировали Японию те же банки, которые поддерживали деньгами революционеров в России: банк «Кун, Лееб и Ко», связанный с Варбургами и Ротшильдами, также причастны к финансированию японцев Рокфеллеры и Морганы. Причем такая финансовая помощь Японии еще и приносила экономическую выгоду, так как выдаваемые кредиты моментально уходили обратно на Запад в качестве оплаты закупаемых вооруженийxii. Таким образом, Япония достаточно быстро растратила значительную долю своего суверенитета и была вынуждена выполнять волю своих заморских кураторов, чем они неоднократно пользовались.

С 1880-х годов Япония для европейских держав неоднократно становилась своеобразным ударным кулаком при достижении экономических и политических целей. Так, американцы и англичане подтолкнули Японию начать боевые действия против Кореи в результате которых корейцы были вынуждены пойти на значительные уступки агрессору, и подписать неравноправный Инчхонский договор, который предоставлял японцам право беспошлинной торговли. К  1882 году США, Англия и Германия, использовавшие Японию как военный таран, заключили с Кореей аналогичные договоры. В 1894 года японские вооруженные силы с подачи своих западных кураторов напали на Китай без объявления войны. Китайский флот и китайское войско потерпели сокрушительное поражение на юге и северо-востоке Кореи, на Ляодунском полуострове, в результате чего Китай был вынужден пойти на мирные переговоры, уступив Японии Ляодунский полуостров, Тайвань и острова Пэнхуледао, а также, должен был уплатить контрибуцию 360 млн. иен. Но в этот конфликт активно вмешалась Россия и вынудила японцев вернуть Ляодунский полуостровxiii. При поддержке России удалось свергнуть прояпонское правительство в Корее и ограничить военное присутствие японцев в этой стране. Комплекс сложившихся противоречий между Россией и Японией был грамотно использован нашими геополитическими конкурентами, столкнув обе державы в большой войне на истощение, в результате которой ни одна из стран не добьется ожидаемых результатов, зато европейские державы и США в полной мере будут довольствоваться плодами своей геополитической комбинации.

i Основание Владивостока // История.РФ. URL: https://histrf.ru/lenta-vremeni/event/view/ osnovaniie-vladivostoka (дата обращения 31.03.2019).

ii Волынец И. Кому мы обязаны присоединением Дальнего Востока и почему либералы стараются забыть этого человека? // Военное обозрение. URL: https://topwar.ru/40071-komu-my-obyazany-prisoedineniem-dalnego-vostoka-i-pochemu-liberaly-starayutsya-zabyt-etogo-cheloveka.html (дата обращения 31.03.2019).

iii Волынец А. Третья «опиумная» война: битва за Пекин. URL: https://warspot.ru/7064-tretya-opiumnaya-voyna-bitva-za-pekin (дата обращения 31.03.2019).

iv Бутаков А., Тизенгаузен А. Опиумные войны. Обзор войн европейцев против Китая в 1840–1842, 1856–1858, 1859 и 1860 годах. М., 2002.

v Ткачев А. Китайский гамбит дипломата Игнатьева // Военное обозрение. URL: https://topwar.ru/85647-kitayskiy-gambit-diplomata-ignateva.html (дата обращения 31.03.2019).

vi Густерин П.В. Е.П. Ковалевский – дипломат и востоковед // Вопросы истории. 2008. № 8. С. 148-150.

vii Широкорад А.Б. Россия – Англия: неизвестная война. 1857 – 1907. М., 2003.

viii Там же.

ix Васильев М.В. Народничество в России как оружие геополитической борьбы. URL: https://mcito.ru/publishing/best_article/2019/participants.html (дата обращения 31.03.2019).

x Парамонов В., Строков А. Российско-китайские отношения: историческое наследие URL: https://mashinavremeni1.ru/blog/43164301258/Rossiysko-kitayskie-otnosheniya:-istoricheskoe-nasledie (дата обращения 31.03.2019).

xi Алексеев М. Советская военная разведка в Китае и хроника «китайской смуты» (1922-1929). М., 2016.

xii Самсонов А. О чём не пишут в учебниках про русско-японскую войну // Военное обозрение. URL: https://mcito.ru/publishing/best_article/2019/participants.html (дата обращения 31.03.2019).

xiii История Японии. XIX век. URL: http://japan.limarevvn.ru/3.htm (дата обращения 31.03.2019).

https://www.geopolitica.ru/article/geopoliticheskaya-borba-v-vostochno-aziatskom-regione-v-konce-xix-veka

Турция — авторитетная страна региона

Турция является авторитетной страной в своем регионе, в том числе в сферах политики, экономики, культуры и безопасности, сказал агентству «Анадолу» глава МИД Японии Таро Коно, комментируя свой предстоящий визит в Анкару, который состоится 28 декабря по приглашению турецкого коллеги Мевлюта Чавушоглу.

По его словам, Токио приветствует усилия Турции по решению актуальных проблем региона, главным образом миграционного кризиса.

Одним из краеугольных камней японской дипломатии является стремление играть активную роль в вопросах, касающихся обеспечения мира и стабильности на Ближнем Востоке, сказал глава МИД.

«Япония импортирует большую часть энергоресурсов из стран Ближнего Востока. Именно поэтому мир и стабильность в этом регионе напрямую влияют на экономику, общество и безопасность Японии», — сказал Коно.

Министр выразил удовлетворение в связи с тем, что впервые посетит дружественную Турцию в качестве главы МИД Японии.

Коно посетит Турцию после визитов в Палестину, Израиль, Иорданию и Оман.

http://aa.com.tr/ru/%D0%B7%D0%B0%D0%B3%D0%BE%D0%BB%D0%BE%D0%B2%D0%BA%D0%B8-%D0%B4%D0%BD%D1%8F/%D1%82%D1%83%D1%80%D1%86%D0%B8%D1%8F-%D0%B0%D0%B2%D1%82%D0%BE%D1%80%D0%B8%D1%82%D0%B5%D1%82%D0%BD%D0%B0%D1%8F-%D1%81%D1%82%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%B0-%D1%80%D0%B5%D0%B3%D0%B8%D0%BE%D0%BD%D0%B0-/1016111

Стратегия Тиллерсона для Азии: США приглашают Индию в союз против Китая

Поле битвы — Северная Корея и Таиланд

5 ноября президент США Дональд Трамп посетит Токио, а 8 ноября направится в Пекин. После американский лидер отправится на саммит АТЭС во вьетнамский Хойан, где 20 октября с.г. открылась министерская встреча стран-участниц международного форума. Страсти в Восточной и Юго-Восточной Азии накаляются. В интервью телеканалу CNBC премьер-министр Сингапура Ли Сяньлун выразил надежду на то, что американо-китайская конкуренция в регионе не поставит город-государство перед экзистенциальным выбором между Вашингтоном и Пекином.

«»Если между США и Китаем будет расти напряженность, нас попросят выбрать ту или иную сторону. Возможно, послание прозвучит не напрямую, но его примерное содержание будет следующим: «Мы бы хотели, чтобы вы были с нами? Нет? Значит, вы против нас?». И это мягко сказано», — отметил Ли в преддверии встречи с Трампом в Белом доме, которая прошла 23 октября.

Вашингтон постепенно играет на повышение. Угрожает, но пока только на словах. Поэтому (как сообщает гонконгская South China Morning Post) в преддверии визита Трампа в КНР казначейство США не стало квалифицировать монетарную политику Пекина как «манипуляцию курсами валют», хотя и выразило тревогу в связи с тем, дефицит американского торгового баланса в августе с.г. достиг $34,9 млрд «Китай по-прежнему реализует широкий спектр стратегий, ограничивающих доступ на национальный рынок импортируемых товаров и услуг», — заявили в министерстве финансов США, добавив, что Япония, Южная Корея, Германия и Швейцария также находятся в списке для мониторинга.

Эксперты объясняют «терпеливость» Вашингтона стремлением давить на Пхеньян через Пекин. Хотя сингапурский премьер считает такой подход не состоятельным: «Китай занимает очень важное место во внешней торговле Северной Кореи. Пекин может оказывать влияние на Пхеньян. Но я бы не сказал, что северокорейцы сделают все, чего хотят от них китайцы».

Поднебесную действительно настораживают ракетные испытания Пхеньяна, его тяга к самостоятельной политической роли, но Пекин не торопится развязывать руки Вашингтону. Поэтому в конце июля с.г. посол Китая в США Цуй Тянькай назвал любые односторонние действия США «неприемлемыми».

Как ранее сообщало ИА REGNUM , в сентябре с.г. Пекин ввел санкции против Пхеньяна, выполнив свои обязательства по резолюции Совета Безопасности ООН, которую сам же и лоббировал. На большее китайцы едва ли готовы, поскольку чем сильнее они давят на КНДР, тем крепче позиции Соединенных Штатов в Южной Корее и в Японии. А это едва ли соответствует долгосрочным интересам Поднебесной.

Тем более что 18 октября с.г., когда в Пекине начинался XIX съезд Компартии, государственный секретарь США Рекс Тиллерсон сделал в Вашингтоне жесткое заявление в адрес внешней политики КНР: «Провокационные действия Пекина в Южно-Китайском море бросают вызов международному праву и нормам, которые отстаивают США и Индия». По его словам, «Индия и Соединенные Штаты должны быть в состоянии взять под защиту суверенитет других стран». Смело, не так ли?

«Приближенная к правительству КНР газета Global Times отреагировала незамедлительно: «Новая политика Вашингтона в Южной Азии, очерченная Тиллерсоном, превращает Нью-Дели в цитадель, которая должна уравновесить Пекин. Китай не выступает против Индии и США, которые расширяют свои двусторонние связи, но мы не потерпим шагов, которые будут направлены против нас».

Несмотря на приглашение США в проект «Шелкового пути», озвученное Си Цзиньпином на первой официальной встрече с Трампом в апреле с.г., Поднебесная по-прежнему опасается дестабилизации стран Юго-Восточной Азии, в частности, Таиланда, через который планируется построить не только перешеек Кра (с востока на запад), но и первую ветку высокоскоростных железных дорог стоимостью в $5,2 млрд (с севера на юг).

Резня в Мьянме вынудила Пекин и Бангкок занять выжидательную позицию. Речь идет о 250-километровой линии Бангкок — Накхонратчасима, которая должна выйти к южной китайской провинции Юньнань через территорию Лаоса. По данным South China Morning Post, начало возведения первой линии ожидалось уже в ноябре 2017 года, о чем объявил заместитель министра транспорта Таиланда Пичит Акратит. Тем не менее стороны перенесли стройку на начало 2018 года. Мало ли что.
Саркис Цатурян
23.10.17

Источник — regnum.ru

Почему конфуцианский культурный регион совершил рывок из Третьего мира

Константин Асмолов – кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник Центра корейских исследований Института Дальнего Востока РАН.

Резюме: Уникальность дальневосточного мобилизационного успеха основана на традиционном конфуцианском наследии, творческое применение которого позволило существенно повысить статус в рамках меняющегося миропорядка.

Современный мир не просто имеет достаточно четко выраженную пирамидальную структуру, но она еще и очень ригидная. Известно лишь несколько случаев, когда страна, принадлежавшая ко второму или третьему миру, перемещалась в первый, сумев провести форсированную модернизацию. По случайности или совпадению все такие страны находятся в конфуцианском культурном регионе. Наиболее явный пример – Республика Корея, которая в начале 1960-х гг. уступала в развитии Нигерии, а к началу нынешнего экономического кризиса претендовала на место в первой десятке наиболее развитых стран. Впечатляющие темпы экономического роста продемонстрировали Сингапур и Тайвань, а сейчас по этому пути движутся Вьетнам и Китайская Народная Республика.

Во всех перечисленных случаях модернизационный рывок происходил на фоне достаточно авторитарной «диктатуры развития» (в РК реальные правозащитные нормы стали возникать только во второй половине 1980-х гг.), а в качестве маскировочной идеологии использовались социалистические или демократические идеи, однако переработанные применительно к национальной или региональной специфике. Эта специфика связана с духовным наследием конфуцианства, синтез традиций которого с социальными инновациями ХХ века породил теорию или комплекс так называемых азиатских ценностей, которые в Евразии часто рассматриваются как альтернатива общечеловеческим. Именно следование им позволило азиатским странам осуществить модернизацию так эффективно.

Традиционная основа конфуцианских ценностей

Конечно, о конфуцианстве можно рассказывать много, и я заранее отсылаю интересующихся к работам таких специалистов, как Леонард Переломов и Александр Ломанов. Здесь лишь немного с системной точки зрения. Как и большинство этических учений Дальнего Востока, конфуцианство уделяло меньше внимания метафизике и концентрировалось на вопросах улучшения управления государством и жизнью народа. Ориентируясь на Золотой век прошлого, конфуцианцы пытались создать некий универсальный регламент поведения, привязанный к надлежащему исполнению определенных социальных ролей. Эти роли были сведены к пяти основным типам взаимоотношений квазисемейного характера (начальник – подчиненный, государь – подданные, отец – сын, муж – жена, старший брат – младший брат и просто друзья).

Отталкиваясь от подобных моделей, конфуцианцы пытались написать что-то вроде инструкции на все случаи жизни, дабы благородный муж знал способ разрешения любой коллизии. А чтобы такая модель могла воспроизводить себя, они приложили усилия к созданию системы образования, во многом построенной на заучивании определенных паттернов и элементов. К этому добавлялась концепция меритократии, согласно которой любой талантливый человек имел теоретическую возможность сдать экзамены и стать чиновником. В результате, говоря о конфуцианской политической культуре, можно выделить несколько ее характерных черт.

Представления об идеальном Порядке и Гармонии связаны не с горизонталью всеобщего равенства, а с вертикально организованной системой, выстроенной на каркасе указанных выше пяти моделей иерархических взаимоотношений. Таким образом, лозунг «Все люди – братья!» имеет иное наполнение, поскольку абстрактное понятие «брат» отсутствует: есть братья старшие и младшие. Полное равенство воспринималось как хаос и анархия, для недопущения которой следует идти на любые жертвы.

Канон иерархии накладывает обязанности на обе стороны. Конфуцианская категория «служение» предполагает взаимную заботу и налагает на начальника моральные обязательства по отношению к подчиненному. Младший обязан слушаться старшего, старший обязан заботиться о младшем. Государственное устройство тоже воспринимается через призму семьи. С моральной точки зрения отношения между властями и населением представляют собой взаимоотношения послушных детей и заботящихся об их благе родителей.

Основной ценностью государства считаются стабильность и гармония. Поддержание таковых является более важной целью, чем блага отдельного подданного, и обеспечивается сильной центральной властью. Статус правителя основывается на принципе Небесного мандата. Эта концепция, разработанная еще Мэн-цзы, утверждала, что право на управление Поднебесной тот или иной клан получает по воле Неба в награду за свою мудрость и моральные качества. Император подотчетен непосредственно Небу, которое выражает свое удовольствие или неудовольствие через природные явления или общее социальное положение народа. В отличие от европейской доктрины «божьего помазанника», легитимность правящего дома не вечна, и утративший мандат правитель должен быть низложен и заменен более достойным, но от легитимной и достойной своего места династии Небо не отворачивается по определению, и принципиальной оппозиции, деятельность которой направлена на изменение существующего миропорядка, у носителя Небесного мандата быть не может.

Конфуцианское общество в целом ориентируется на поиск консенсуса, и оппозиция в нем играет «системную» роль, критикуя недостатки, но не замахиваясь на полную перестройку системы. Теоретически она как бы играет роль критического взгляда со стороны, который помогает государству выявлять перегибы и недостатки и совершенствовать себя. Такой подход тоже формально помогает концентрироваться на решении общегосударственных задач.

Вынужденное существование в рамках группы формирует систему ценностей, основанную на превалировании общества над человеком и коллектива над индивидом. Конфуцианская политическая культура исключает такие либеральные элементы, как права личности, гражданские свободы, плюрализм и местную автономию и относится к ограничению индивидуальной свободы человека гораздо более спокойно, чем демократия западного толка. Европейское понятие «свобода», по сути, отсутствует. Если мы внимательно проанализируем иероглифы, из которых состоит слово, обычно переводимое как «свобода» (кор. чаю), мы поймем, что буквально они означают «вольность» или «самоопределение».

Однако не следует думать, что идеи, связанные с понятием «демократия» в массовом сознании, в китайской культуре отсутствуют вообще. Восприятие демократии, особенно такого ее компонента, как плюрализм, можно проанализировать через конфуцианские категории хэ, которую принято переводить как «гармония», и тун, которую принято переводить как «согласие». Однако более внимательный анализ, сделанный Переломовым, трактует хэ как единство через разномыслие, а тун – как единство через послушание. В политической культуре эпохи Конфуция тун символизировало покорное единение с силой, исходящей, как правило, от верховной власти, в то время как хэ означало достижение единства путем столкновения и взаимопреодоления полярных сил. Конфуций отдавал предпочтение хэ, сравнивая достигнутую таким образом гармонию с гармонией вкуса, полученного при приготовлении блюда, когда различные ингредиенты в сочетании создают нечто новое и удивительное, или с музыкой, состоящей из разных нот.

Одной из главных составляющих конфуцианской политической культуры является меритократия. Основанием для обретения власти на Дальнем Востоке было не аристократическое происхождение, а уровень духовных заслуг, проявляющийся в эрудиции и образованности. Личные качества важнее родовитости, и теоретически любой крестьянин мог сдать государственные экзамены и стать чиновником, которые и составляли основу господствующего класса. Отсюда повышенное внимание к образованию как средству самосовершенствования и способу подняться вверх, а также упор на создание человека нового типа через изменение не столько внешних условий, сколько его ментальности посредством политической индоктринации. Так как, в отличие от легистов, конфуцианство после долгих внутренних дискуссий признало, что человек по своей природе скорее добр, нежели зол, образование должно было служить способом наставления индивида в правильном направлении.

Правда, со временем содержание образовательного процесса начинает выхолащиваться, и вместо практического знания требовалось просто заучивать наизусть тексты и помнить образцы, которым надо следовать. Типичный конфуцианский ученый не осмеливался заняться творческим поиском, ограничиваясь интерпретацией, анализом и комментированием классиков.

С этим же связано большее внимание к контролю сознания. Если для европейца, и особенно американца, важно «право на мысль» (вспомним известное изречение Вольтера), то для китайцев – «правильное мышление», отражающее представления совокупного общественного блага, символом которого является «сборник высказываний», будь то труды Мэн-цзы или цитатник Вождя.

Важным моментом конфуцианской концепции государства является и то, что оно основано на идее главенства не закона, а достойных людей, которые управляют страной сообразно со своими высокими моральными принципами. Европейская концепция закона как сочетания прав и обязанностей отсутствует, и судебная функция государства воспринимается как система репрессивных действий. Это очень четко видно даже по этимологии: если латинское слово «юстиция» означает «справедливость» и предполагает, что закон предназначен для установления справедливости или защиты прав личности, то орган, выполнявший сходные с министерством юстиции функции в дальневосточной государственной системе, именовался «министерством наказаний».

Кстати о «справедливости». Отметим принципиальную разницу в содержании этого понятия в Европе и на Дальнем Востоке. В конфуцианской парадигме понятия «справедливость» отсутствует идея социального равенства и равных возможностей для всех, а этический аспект преобладает над социальным. То же самое касается понятий «долг», «совесть», «права», «обязанности» и т. п. Последнее представляется чрезвычайно важным, так как внедрение этих понятий в конфуцианскую парадигму без дополнительного разъяснения того, какой смысл в них вкладывается на Западе, может привести к тому, что эти понятия будут автоматически наполняться традиционным восточным содержанием.

При этом значительную роль во взаимоотношениях человека и системы играет моральная заинтересованность. Стремление к получению материальных благ любой ценой воспринимается с пренебрежением (в традиционной системе в табели о рангах торговец стоял ниже крестьянина), а наиболее престижная работа не всегда является самой высокооплачиваемой. Труд функционера системы оплачивается не столько в денежной форме, сколько в форме повышения статуса или привилегий.

Ясно, что, как и везде, между нормативной этикой и ее применением на практике был значительный разрыв, и добросовестное исполнение этических норм обычно не сочеталось с успешной карьерой. Но если на Западе коррупция не только уголовно наказуема, но и общественно порицаема (в теории), на Дальнем Востоке отношение к коррупции неоднозначное. С одной стороны, с ней всегда боролись, и пойманный на взятках чиновник подвергается общественной обструкции, с другой – традиция «дополнительного поощрения» очень сильна. Однако эта коррупция является не столько подмазыванием европейского типа, сколько прикармливанием чиновника с тем, чтобы связать его неформальными отношениями или моральными обязательствами так, чтобы в нужной ситуации он поступил «правильно».

Тем не менее этот раздел можно смело завершить словами южнокорейского политолога Ли Ин Сона: «Выражаясь кратко, народы, исповедующие конфуцианство, придают первоочередное значение семье, коллективизму, высшему образованию и нравственному самосовершенствованию человека… Пропагандируемый конфуцианством коллективизм в не меньшей мере способствовал тому, что население приоритетное внимание уделяло таким ценностям, как семья, работа, родина».

Основные различия между азиатскими и общечеловеческими ценностями

Указанные выше особенности конфуцианской модели сформировали определенный набор элементов, которые проявляются в том числе в культуре, бюрократической или управленческой. Для удобства восприятия сведем их в таблицу, где определенной характеристике условной «европейской» культуры будет соответствовать ее дальневосточный аналог.

— Общечеловеческие ценности
Индивидуализм. Индивидуализм означает, что интересы отдельной личности ставятся гораздо выше, чем интересы государства или общества, состоящего из таких личностей. Из приоритета индивидуализма вытекает поощрение личной ответственности и личной инициативы. Власть традиций и обычаев не становится преградой для новых идей и неординарных поступков.

— Азиатские ценности
Авторитарность. Интересы государства /начальства /властей выше интересов личности. Этот момент хорошо проявляется в армейском принципе единоначалия, который характеризуется большей жесткостью управления по сравнению с гражданским обществом и большим ограничением свободы подчиненных.

— Общечеловеческие ценности
Эгалитаризм, который построен на том, что при появлении на свет ни у кого нет неких врожденных или априорных преимуществ, и, следовательно, все имеют равные права и свободы, равные возможности «на старте» и т. п.

— Азиатские ценности
Иерархичность. Этот компонент очень часто не отделяют от авторитарности, с которой он действительно «идет рука об руку». Но если авторитарность рассматривается нами как мера жесткости управления, то под иерархичностью мы подразумеваем преобладание вертикальных связей над горизонтальными.

— Общечеловеческие ценности
Рационализм/прагматизм – аналитическое и логическое мышление, основанное на фактах, релятивистское отношение к ценностям, подход, основанный на том, что они меняются, и абсолютизировать их нельзя. Определенная «секуляризация мысли» и «отделение дружбы от работы».

— Азиатские ценности
Корпоративность и персонализм. Стремление не столько к объединению в единое целое, сколько к обособлению небольшой группы от остального общества и разделению по формуле «свои – чужие»; предпочтение формальным отношениям неформальных, квазисемейных, окрашенных личными симпатиями или привязанностями.

— Общечеловеческие ценности
Легализм как идея главенства закона. Закон воспринимается как безличная категория, стоящая над государственной системой и единая для всех вне зависимости от статуса. Опора на закон – рекомендуемый способ решения проблем, включая те, которые в рамках традиционной модели общества принято решать, не прибегая к помощи со стороны.

— Азиатские ценности
Ритуализация как приверженность традиции и стремление делать все в соответствии с ней, придавая повышенное значение внешней форме. Это явление можно было бы назвать формализмом, но термин «формализм» охватывает лишь часть его аспектов.

— Общечеловеческие ценности
Материализм. Ориентация не на духовную сферу, а на материальные ценности. Критерием успешности и признаком высокого социального статуса являются не духовные заслуги в сочетании с благородной бедностью, а экономическое процветание, выраженное в накоплении богатств.

— Азиатские ценности
Нематериализм как тенденция придавать меньшее значение материальным благам, стремление предпочитать социальный престиж материальным ценностям, а моральные стимулы – материальным.

— Общечеловеческие ценности
Мотив достижения. Это понятие как бы вбирает в себя одновременно и активную жизненную позицию, противостоящую фатализму, и слепое следование воле судьбы или обстоятельств, и концентрацию на достижении цели, нередко – любыми средствами.

— Азиатские ценности
Безучастность или то, что политологи именуют парохиальным типом политической культуры, проявляющимся в определенной пассивности масс и тенденции игнорировать риск, полагаясь больше на фортуну и «авось», чем на активное планирование будущего.

Из таблицы видно, что основной набор ценностей конфуцианской и общечеловеческой/западной систем весьма различается. Понятно, что во всех случаях мы говорим об идеальной модели, и среди представителей Европы и Азии наверняка есть люди, не следующие этому стандарту. Тем не менее любопытно, что западную систему ценностей критиковали даже те представители азиатских ценностей, которые больше других говорили о необходимости глобализации. Так, Ким Ен Сам пишет о том, что демократизация вызвала «фонтанообразный «выброс» экономических нужд и требований и взрыв группового эгоизма», а чрезмерный акцент на достижение индивидуальных устремлений в ущерб общественным должен быть ликвидирован.

Азиатские ценности с дальневосточной точки зрения

В каждой стране концепция азиатских ценностей своя, но ядро обычно связано с «поддержанием сильного государства и стабильного лидерства; отказом от полноценного общественно-политического плюрализма; уважением традиционных устоев, направленных на поддержание консенсуса и социальной гармонии в противовес разногласиям и конфронтации; обеспечением условий для активного вмешательства государства в экономику и общественные процессы; приоритетом коллективных прав над правами индивидуальными; первостепенным положением национального благосостояния, а не гражданских прав и свобод» (Толстокулаков И.А. Политическая модернизация Южной Кореи).

Так, по мнению южнокорейского политолога Юн Мин Бона, наиболее значимыми «азиатскими ценностями являются: корпоративный подход к любым проблемам и консенсус при выработке практических решений; традиционно почтительное отношение к власти; усилия по поддержанию гармонии и порядка в обществе; чрезвычайно важная роль семьи и других социальных сообществ; самодисциплина и отказ от собственных желаний во имя коллектива; исключительно важная роль образования; терпимость, бережливость, уважение к старшим».

Азиатские ценности оспаривают современную западную модель управления в экономической и политической сферах: приоритетное положение занимает традиционная политическая культура, направленная на поддержание корпоративизма и иерархических принципов организации общества, затем следуют культурные ценности, освящающие этику и общественную жизнь, а концепции гражданских прав и обязанностей придается второстепенное значение. Азиатский капитализм и азиатский рынок строятся на родственных и клановых связях и в меньшей степени зависят от юридических норм и судебной системы.

Нередко азиатские ценности связывают со средневековым «азиатским способом производства»: главной земледельческой культурой был рис, а его выращивание невозможно без создания оросительных систем, каналов, водохранилищ, постройка и поддержание которых требуют согласованных усилий сотен и даже тысяч человек. Поливное рисоводство как основной хозяйственно-культурный тип во многом сформировало ситуацию, при которой основным собственником земли было государство. Процесс расползания земли в частные руки, ведущий к феодальной раздробленности, всегда находился под б?льшим контролем, чем в Европе, а необходимость поддерживать ирригационную систему вела к тому, что урожайность зависела не только от погоды, но и от деятельности правителя. Труд в таких условиях формировал в дальневосточных крестьянах те качества, которые сделали их идеальными работниками в современной капиталистической экономике.

Установление связей между особой этикой и успешной социально-экономической модернизацией стоит отметить особо. Конфуцианская культурная традиция воспринимается как «особый стартовый капитал». Юн Мин Бон подчеркивает, что азиатские ценности обеспечили не только экономический рост, но и духовное здоровье нации, которое благодаря высокой социальной ответственности и дисциплине оберегается от анархии и эгоизма. События последних лет дают основания говорить о моральной деградации европейской цивилизации, одержимой проблемой индивидуальных прав и свобод, в то время как сохранение социальной и политической стабильности в Азии увязывается с культивируемым здесь приоритетным чувством долга.

Тут, кстати, будет уместно вспомнить, что человек по своему складу существо общественное и с точки зрения ряда зоологов именно свойственные человеку определенный альтруизм и коллективизм позволили ему выделиться из животного мира. Понятно, что один индивидуалист в коллективе альтруистов обеспечивает себе привилегированное положение, однако когда процент индивидуалистов становится слишком высоким и они начинают доминировать, структура распадается, так как ее способности к коллективному ответу на внешний вызов падают.

Вообще же идея азиатских ценностей появилась как ответ на попытку Запада навязать миру культурную гегемонию, представив свои ценности как универсальную догму. Поэтому сторонники азиатских ценностей как минимум желают доказать различие путей развития Запада и Востока, как максимум – показать превосходство Азии над Западом и создать свой центр притяжения, противоположный европоцентризму. Не случайно практически все варианты восточной «региональной специфики» говорили о неприемлемости механического копирования западных моделей.

В рамках классической конфуцианской системы достаточно факторов, работающих на торможение модернизации. Конфуцианство хорошо обеспечивает преемственность ценностей и сохранение традиций в течение долгого времени, но оперативное реагирование на быстро меняющуюся обстановку – не его конек. Именно такие аспекты конфуцианства обусловили тот тип стагнации, который постиг страны Дальнего Востока после их «насильственного открытия» европейскими державами. Перегиб в сторону излишнего коллективизма приводит к обезличиванию и убивает креативность, однако не случайно азиатские ценности воспринимаются как синтез старого и нового, позволяющий системе эффективно обновляться в рамках меняющегося миропорядка, где темп изменений значительно выше, чем раньше.

Поэтому речь идет не о механическом копировании традиций, а о синтезе и формировании той самой азиатской специфики, суть которой хорошо укладывается в корейский лозунг «Тондо соги» («Восточный путь, западная техника»), а также месте азиатских ценностей в политическом контексте. В этом смысле полезно проанализировать отношение к конфуцианскому наследию ряда азиатских лидеров, в первую очередь Пак Чжон Хи, его опыт модернизации автор полагает наиболее ярким.

Несмотря на традиционное воспитание, Пак Чжон Хи не был убежденным поклонником конфуцианства и не пропагандировал это учение в качестве главной причины экономического прогресса Кореи, как это делал, например, президент Сингапура Ли Куан Ю. К конфуцианским правилам и церемониям Пак относился довольно пренебрежительно, а в его работах, особенно первых лет, можно встретить критику конфуцианского догматизма как одной из причин отсталости. К отжившим элементам Пак относил те особенности менталитета и устройства корейского общества, которые объективно затрудняют модернизацию, – кастовость, бюрократизм, стремление к подражанию и низкопоклонство, слепое подчинение вышестоящим, привычка полагаться во всем на других, а не на себя.

Однако «сохранение традиций и проведение модернизации общества не должны противоречить друг другу – это части одного непрерывного процесса». И потому Пак говорит и о важности коллективизма, и о внимании к таким важнейшим для конфуцианства добродетелям, как преданность государству (чхун) и сыновняя почтительность (хе), которые, по его мнению, прекрасно вписываются в современные стандарты этики.

В конце ХХ века место конфуцианства и его соотношение с корейским национальным характером стали темой широких дискуссий. Впрочем, критике подвергалось не конфуцианство как таковое, а некие морально устаревшие элементы общества, тормозящие его развитие по пути демократии и глобализации. Так, Ян Гын, профессор политологии Университета Ханъян, считает, что, хотя государственная система РК сейчас построена на следовании европейской традиции, мысли и действия субъектов этой системы демонстрируют приверженность традиционной политической культуре, основанной на дискриминации, связанной с регионализмом, образованием и личными связями, и они сковывают движение общества вперед. Несколько иное мнение о конфуцианских добродетелях, высказанное известным адвокатом и журналистом Чун Сон Чхолем, заключается в том, что эта система ценностей традиционно ставит верность системе выше рациональности, а интересы группы выше интересов отдельной личности. Помощь человека человеку воспринимается как естественный долг, даже если это выглядит (или является) нелегальным актом или проявлением коррупции. Новая эра ставит на первое место индивидуализм и независимость личности от системы, абстрактные интересы страны доминируют над интересами узкого круга (семьи), а понятие честности отличается от традиционного понятия искренности.

Азиатские ценности как объяснение прорыва

Способности авторитарной системы осуществлять более эффективное руководство силами и ресурсами государства, а также «удешевлять» человеческий фактор за счет ограничения прав и регулирования уровня жизни в целом известны. Это обусловлено несколькими причинами. Во-первых, такие особенности авторитарной системы, как высокое быстродействие, дисциплина или умение быстро перебрасывать силы и ресурсы, хорошо подходят для управления в кризисной ситуации. Во-вторых, определенный уровень принуждения позволяет управлять ситуацией, вызванной противоборством двух тенденций. С одной стороны, тяжелое положение страны, как правило, требует жестких мер по выходу из кризиса, в ходе исполнения которых граждане будут вынуждены жертвовать частью своего личного благосостояния ради блага страны. С другой, концепция гражданских прав и приоритета интересов личности над интересами государства препятствует этому.

Как отмечает Сэмюэль Хантингтон, модернизация отсталой страны – противоречивый процесс. Там, где он завершен, общество обретает относительную стабильность и благополучие, однако начальные стадии характеризуются ростом кризисных явлений и конфликтов. К тому же народ по большей части консервативен и не хочет перемен – его в общем устраивает сытое спокойствие без необходимости отдавать что-то на нужды страны. Авторитаризм и нематериализм позволяют преодолеть эту тенденцию.

Однако в рамках европейской культуры с развитыми институтами гражданского общества такая политика вызывает или явное сопротивление, или определенную апатию, которая также не позволяет осуществлять прорыв.

Но в конфуцианском обществе благодаря описанным выше традициям оснований для такой реакции народа на действия государства значительно меньше, и он гораздо лучше «поддается мотивированию», притом что в бедной стране моральное стимулирование является более дешевой и более распространенной социальной технологией, это очень важно, потому что форсированный прорыв возможен, когда основные массы воспринимают процветание государства как часть личной судьбы, готовы отказывать себе или ограничивать себя ради лучшего будущего: «три года упорного труда, потом – десять тысяч лет счастья».

Проблема рецессии и торможения экономического развития возникает в азиатских странах, когда происходит смена поколений, и новые поколения в значительно большей степени подвержены «культуре глобализации». Этот процесс наиболее четко виден в Республике Корея, где из-за демографических и социальных диспропорций страна начинает переходить на все более активное использование труда мигрантов, так как ее собственный «человеческий фактор» значительно «подорожал».

Чем более явны перемены к лучшему, тем больше общество готово воспринимать объективные минусы авторитарного режима как приемлемую цену за благополучие. Однако новое поколение, не знавшее прошлого, из которого вырвалась страна, как минимум в меньшей степени готово воспринимать старые ограничения как должные. Как хорошо сказал один из философов РК, старое поколение довольствуется рисом и помнит времена, когда он был лакомством, молодые этого не помнят и беспокоятся об экологической чистоте риса. Иными словами, как только темп экономического роста замедляется, негативные стороны авторитарного режима начинают мозолить глаза и уже не кажутся адекватной платой за экономический рост.

Азиатские ценности позволяют как минимум существенно продлить период, когда основная масса населения лояльна государству и готова вкалывать на его благо в течение срока, достаточного для того, чтобы осуществить модернизационный прорыв. С другой стороны, конфуцианская модель как минимум декларирует социальную ответственность власти, которая обязана заботиться о народе в рамках ее квазисемейной модели взаимоотношений.

С третьей стороны, пора задуматься, в какой мере основа для азиатских ценностей сохраняется в современном обществе. Часть корейских экспертов в разговоре с автором уже задавалась вопросом, насколько «поколение единственных детей», выросшее в обстановке избыточного внимания и излишней заботы и во многом оторвавшееся от традиционной конфуцианской/коллективистской культуры, сможет пойти на тот же уровень самопожертвования, если страна вновь столкнется с аналогом кризиса 1997 года.

Азиатские ценности как объект критики

Данный вопрос – тема политически ангажированной дискуссии, так как является аргументом не в пользу распространенного среди либералов и демократов тезиса о том, что авторитарный режим по определению плох. Популярная в последнее время точка зрения вообще отказывает этому варианту построения общества в праве на существование. Однако азиатский опыт дает важный пример соотношения демократии и модернизации: мы не можем уйти от признания того, что стремительный прорыв из бедности и развала к стабильности и процветанию был невозможен без «мобилизации нации» и связанного с ней усиления роли государства, неизбежно сопровождающегося ограничением свобод отдельных граждан.

Критики азиатских ценностей приводят в пример страны Восточной Европы, которые смогли преодолеть кризис в экономике и без закручивания гаек, однако следует отметить, что а) бывшие члены СЭВ не переживали такую разруху, как Корея 1960-х гг.; б) темпы их экономического роста несравненно ниже достигнутых Кореей. Не является позитивным примером и Аргентина, где комплекс либеральных преобразований после иллюзии роста привел к весьма плачевным экономическим последствиям. В пользу точки зрения автора говорит и то, что, став президентом РК и выводя страну из последствий кризиса 1997 г., Ким Дэ Чжун был вынужден закрутить гайки и принять ряд мер, которые, будь он лидером оппозиции, он, скорее всего, критиковал бы.

Как подчеркивает Андрей Ланьков, попытки построить в Восточной Азии общество, сочетающее либеральную демократию и рыночную экономику, оставались безуспешными до конца 1980-х гг. (исключение – Япония, но к конфуцианскому культурному региону она относится отчасти). Опасность в другом – «есть гражданские методы управления во время мира и военные во время войны», и их не стоит смешивать. Когда чрезвычайная ситуация заканчивается, необходимо постепенно перейти к более мягкой модели управления. Задержка этого процесса чревата перерождением в диктатуру, а сохранение авторитаризма вне чрезвычайной ситуации может принести не меньше проблем, чем проявление либерализма во время войны или острого социального кризиса. Не случайно большая часть трудностей авторитарных систем начинается, когда на фоне улучшения экономического положения у масс возникает несколько иное представление о своем месте и своих правах. Попытка давить нарождающийся протест оказывается неконструктивной и, как подтвердил корейский опыт, ведет к социальному взрыву.

Другой ангажированный аспект дискуссии об азиатских ценностях заключается в том, что они как бы оказываются альтернативой так называемым общечеловеческим, которые западный мир пытается распространить на всю планету. Но в связи с этим хочется процитировать высказывание известного итальянского политолога Джозефа Лапаломбары: «Проблема политологии… состоит в том, что разработанные и апробированные на опыте одной страны научные парадигмы могут оказаться неподходящими для объяснения феноменов в других странах». О подобном же говорит и южнокорейский автор Ли Чжун Хан: «Методологическая ошибка западных исследователей состоит в их непоколебимой уверенности в том, что азиатские народы повторяют европейские сценарии и следуют в русле европейского модернизационного развития».

Поскольку новые азиатские ценности отчасти являются синтетической системой, одно из направлений их критики заключается в том, что на первое место ею ставится именно западные заимствования. Здесь, однако, возникает вопрос: «Почему в таком случае страны Восточной Европы или, скажем, Латинской Америки не оказались способны на прорыв?». Есть несколько стран, которые довольно сильно накачивались западной помощью, однако если сравнить любимое либеральными экономиками пиночетовское Чили с Республикой Корея времен Пак Чжон Хи, на фоне успехов Пака итоги правления Пиночета будут более чем скромными, а крови было пролито больше.

Другая критическая точка зрения на модернизацию стран Азии говорит о том, что Республика Корея и остальные страны конфуцианского культурного региона модернизировались потому, что им позволили это сделать. И Республику Корея, и Тайвань, и Сингапур создавали как бы в противовес странам соцлагеря, делая из них азиатскую витрину демократии. Кроме того, благоприятная политическая конъюнктура совпала с периодом, когда США и странам Запада нужно было выводить производство за рубеж с целью его удешевления. У первого мира возникли возможность и необходимость вывести ряд низко- и среднетехнологичных производств в третьи страны, а страны Восточной Азии лишь воспользовались этим историческим моментом. Правда, это не до конца объясняет успех Вьетнама и Китая, которые начали процесс модернизации уже после окончания холодной войны.

К критикам относился и экс-президент РК Ким Дэ Чжун, который, в частности, писал о том, что «теория особых азиатских ценностей есть не что иное, как миф, выдвинутый противниками процесса модернизации азиатских стран». Более того, Ким Дэ Чжун неоднократно проводил в своих речах идеи о том, что азиатский финансовый кризис во многом был следствием именно традиционной системы. Впрочем, стоит сделать важную «пометку на полях». Ким Дэ Чжун часто воспринимается как противник концепции азиатских ценностей, которые он называл мифом, выдвинутым противниками модернизации стран Азии, но проведенный Марией Рязановой анализ его публицистики позволяет увидеть, что Ким Дэ Чжун протестовал не против азиатских ценностей, а против их тенденциозного противопоставления ценностям общечеловеческим. Более того, с его точки зрения, все те черты, которые приписываются конфуцианству (склонность почитать правителей и презирать простой народ, стремление к жесткой иерархичности и т. п.), на самом деле ему не свойственны. В этом контексте он, например, сравнивает философию Джона Локка о естественных правах людей и подотчетности власти закону с Небесным мандатом и концепциями Мэн-цзы, которые он высказывал за два тысячелетия до Локка.

Все это, по его мнению, указывает на то, что демократия естественно присуща восточной цивилизации вообще и Корее в частности, отчего делить ее на «западную» и «азиатскую» нет смысла. Таким образом, Ким Дэ Чжун не проповедовал универсальность западной демократии, а полагал, что так как Азия обладает богатым наследием демократически ориентированных учений (куда он относил не только конфуцианство или тонхак, но и буддизм), она имеет все шансы превзойти Запад в развитии демократии.

Итоги

Уникальность дальневосточного мобилизационного прорыва в значительной степени (остальные факторы тоже важны, но являются скорее дополняющими) основана на традиционном конфуцианском наследии, творческое применение которого позволило этим странам существенно повысить статус в рамках меняющегося миропорядка. По мнению Переломова, конфуцианство остается стратегическим курсом КНР.

Этот момент чрезвычайно важен не только в дискуссии о том, существуют ли общечеловеческие ценности, но также при анализе будущего миропорядка, многополярность которого может быть дополнительно подкреплена пониманием различности ценностных систем, связанных с наследием той или иной цивилизации.

Константин Асмолов
7 апреля 2017

Источник — Россия в глобальной политике